• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
10:34 

Дождливое начало МЦ и Зои К

Сам себе отец, сам себе сын, Сам себе святой и себе бог..© Веня Д'ркин
Пальцы шуршат в кармане, мешаясь с табачной крошкой и сухариками. Иногда, задумываясь, что-то перебираю — воздух, как будто бисер. Начало октября существенно для средней полосы России. С неба уже летит белая сухая сыпь, оседая в дождь, на листья, в лужи. Очень хорошо барахтаться в холоде, шелестеть через весь город в переполненном автобусе и добираться наконец до тепла, желательно, какао. До поцелуев и нагретых ожиданием простыней. Мои ботинки шагают среди слезящихся светофоров и остатков вечерних прохожих. в это время город всегда щетинится многоэтажками, сжимается до одной улицы, утыканной людьми и фонарями. Мне хочется часами болтаться среди них, чтоб окончательно продрогнуть, возвращаясь к тебе. Это наш ритуал. Мы стараемся сплести себе хижину из таких примет, не понятных никому, кроме нас. И я надеюсь, что так нам повезет чаще оставаться влюбленными. В лужах плавают листья маленькими ладонями, ладьями. От блестящего асфальта в глаза отзеркаливает чье-то бесформенное, похожее на бушлат синее пальто, растрепанные волосы и круглое облачко дыма, текущее откуда-то из головы. Это я курю трубку. У нее костяной мундштучок, упирающийся мне в нёбо. Я курю именно трубку, потому что мне нравится кривляться, представлять себя кем то, кем угодно. Когда я курю трубку, то переживаю всех.

Лет в десять я вдруг отчетливо поняла, что мне никогда не стать мальчиком, балериной и космонавтом. Никогда. Нечего даже и пытаться — время ушло. Но я не знала, как жить, если я НЕ с т, а н у мальчиком, космонавтом или балериной. Так и не найду — где же среди них была я. И как потом смогу верить тебе, говорящей «ты для меня — все»?Ты хочешь, чтоб я играла на сцене, а ты сидела в зале и гордилась мной. Смешные аксессуары нашей мечты — меня, сумасшедшую, помещают не в лечебницу, а в театр. И платят так много денег, что хватает на большую машину — ездить за город. Или, положим, допишусь до известной поэтессы, опубликую свои стихи по всему миру, на разных языках, сотворю кучу откровенных книг про чувства… Когда я шагаю вот так, во мне прорастают чудацкие мысли. У этой осени отчетливый запах самоубийств. Если бы с деревьев, путаясь с ветками, свисали петли — нисколько бы не удивилась. Смерть, всегда обитавшая где-то над людьми, спустилась на землю, и мы стали одного роста. Когда я видела ее, она показалась моему бабскому взгляду самой брошенной невестой, которые вообще надевали фату и все эти кружева. Однажды мы столкнулись на улице: в сером с опушкой пальто, на каблуках…….

…Однажды мы столкнулись на улице: в сером с опушкой пальто, на каблуках. У нее подвернулась щиколотка — она схватилась за ногу и даже выронила сумку. Небольшую, черную. Я хотела поднять, уже наклонялась, но она мягко отвела мою ладонь и улыбнулась правым углом рта. Очень горячие руки. Неизрасходованные. Столкнулись и разошлись. Знаю, что ей сейчас не до меня.

Смерть тратится на осень, на этот сладковатый, почти трупный запах прелых веток. Он проскальзывает в горло, смешивается со слюной, становясь вкусом свежей крови, и превращает меня в собак. Вот — нарастают меховые чуткие уши. Отдираю от зрачков линзы, но вижу каждую тварь, зарывшуюся в вечер. Ноги — тоньше, тоньше — сморщиваются до костей с туго натянутыми сухожилиями, покрываются беловатым подшерстком и рыжей шерстью. Чувствую брожение в животе и понимаю своим скудным псиным умом, что сейчас вырожу штук шесть щенят. Прямо здесь, на улице, под чьи-то ботинки и харчки. Мне становится душно, пасть струит слюной. До одури малокровная псина, бегу в ближайшую арку, не могу надышаться, с языка капает на лапы, на грудь. Кто-то проходит мимо, изгибается в поясе — увидеть, что я делаю, почему у меня разметаны лапы. Ненавижу его! этого изогнутого. Ненавижу его руки, его пальто длинное, ветхое. Уйди! — лаю ему. «Простите за наглость, вы не ссудите мне спичку? Очень хочется курить, а огня нет!» — женский, еще девичий голос из пальто, откуда-то из утробы. И два глаза — тык! — в меня: серые, серные с тускловатым отблеском от моих пуговиц внутри. Знакомые. «Где я их видела? Где я их видела?» — пляшет по мозгам. Я вынимаю из пальто зажигалку, клацаю никелированной крышечкой и протягиваю в пальто, стараясь незаметно осмотреть себя — не остались где-нибудь клочки шерсти, провожу языком по зубам, нащупав уменьшающиеся клыки. Она прикуривает — странный табачный запах, как если бы она затягивалась временем и ноздрями выплевывала прошлое. «Марина» — ползет ко мне рука с узкими пальцами, усеянными серебром. Холодная, почти морозная, правая ладонь (которую я несу к губам, стараясь растопить) со стертой в первой фаланге средним. Очень женская в строгом мужском профиле. «А вас как зовут?» — мое, слепившееся в комок, имя, и ее подобие улыбки, и ее очень приятно, и костерки недоумения в моих глазах:

— Почему?

— Приятно, что вы не отказали мне. Приятно, что вас так зовут. Приятно, что вы только что были собакой, а уже превращаетесь в кошку.

— А вы были когда-нибудь собакой?

— Сейчас.

— Бездомной?

— Бездонной. Бесхозной. Безумной. Я, вообще, собака «без». Не знаю, почему еще собака.

— У вас никогда не было хозяина?

— Хозяйки. Никогда не было настоящей хозяйки.

— А Соня?

Она не удивляется, что я знаю про Соню. Соню Парнок. И я не удивляюсь, что знаю про нее. Я удивилась бы, если бы не знала. И весь странный подворотный интерьер, и моя, мерцающая в такт ее папиросе трубка, и ночь в мягких войлочный сапожках, бредущая нам навстречу — уже были. И у нее, и у меня. но не со мной, и не с ней. Хорошо, что сегодня — у нас.

— Пойдемте ко мне — я вдруг очнулась, поняла, что ты потеряла меня в городе и, может быть, уже звонишь в морги, в больницы.

— Да, конечно. Пойдемте к вам.

Мы хватаемся за руки и — побежали!

Я не умею бегать хорошо — только по лужам и в дождь. У меня друг, ее зовут Анастасия. Анастаска. Мне кажется, что она родилась во время ливня, пусть это случилось в феврале. Она всегда оживает, когда слышит гром и бежит на улицу, к себе домой. Мы мчимся вниз по улице, к троллейбусной остановке. Я очень стараюсь бежать, потому что боюсь, что ты боишься. Наши ладони скомкались в клубок, длинное маринино пальто с пелериной путается в ногах, и такая смешная шапочка, капор, слетела на затылок, оставив голову в шлемике коротких желтоватых волос. Тайком смотрю на нее сбоку.

Мимо нас летят города………………….

(продолжение) все в дожде, в дожде…

…Мимо нас летят города. Совсем разные: грязные, светлые. Громадные панорамы городов, в которых я никогда не была, и мне трудно узнать места.

«А если мы заблудимся?» — вместе с ветром врывается в уши мысль и тут же уносится куда-то вместе с ветром. Как могла бы выглядеть Венеция? Вот так? Черные ночные дома колеблются в каналах под ними. И я успеваю подумать, что в тех зыбких домах, рядом с водяными и сиренами мне нужно обязательно пожить.

Сирены живут стаями. Как обычные птицы. Они вьют гнезда и плодятся ручными, еще безголосыми малютками. На моей памяти нет ни одной сирены, у которой была бы семья. Конечно, у каждой из них есть любимая. Они встречаются по ночам в подводных скалах, ласкают, выпивают друг друга неземными мелодиями. Сама Луна теряет равновесие и роняется в воду, но сирены никогда не делятся друг с другом даже с Луной. Если сирены встречают рассвет вместе, каждая получает подарок от их общей любви — ласковое сердечко будущего ребенка. Призрачное и звенящее, как глаза его матерей. Медленно и точно сирены обращивают сердечки своими детьми — животиками, пальцами. Вместе, вырезая им глаза струящимися спазмами, сплетая им кожу из поцелуев и объятий, вылепливая им глаза из вязкой благоуханной влаги. Каждое дитя не похоже на другое, каждое, как пронзительная песня, допев которую, сирены расстаются и до самой смерти плетут из прощальных слез ожерелья грифонам.

Заскакиваем в троллейбус. Он почти пуст, потому что идет «до Школьной». Уставший водитель видит в зеркальце наши ошалевшие от бега глаза и специально натянуто повторяет «До Школьной! До Школьной!» Нам подходит. Марина опускается на сиденье прямо перед дверью и начинает смеяться. Я вижу, что у нее совсем детские зубы: затронь — хрустнут.

«У вас были такие глаза, когда вы все это видели. Такие, как чайные чашки» — булькает Марина в меня смехом. «Отчаянные чашки? — переспрашиваю я — нечаянные чашки?» «Вот-вот, нечаянные чашки, случайные. Вы смотрели на все, как дикарь, я вам просто завидовала.««Что за проезд у вас, девушки?…« — трещит над ухом. Я оборачиваюсь и сразу спотыкаюсь о глаза кондуктора. Глаза ненавидят меня. Они очень коричневые, очень красивые, кофейные и злобные. Не злые, а злобные. «У вас красивые глаза, как кофе» — говорю я кому-то. Кто-то не улыбается.«Что у вас за проезд?!?!« — повторяет кто-то и кусает меня глазами в щеку. Это очень больно. Наверное, в глазах яд. Щека превращается в куст калины, по лицу хлещут ветки. По лицу, по глазам. Ягоды катятся в рот. Кислые, как слезы.

Я кручу головой по-собачьи, стараюсь выкинуть все из себя. Кручу все сильнее, мне кажется, что уже ничего не сумеет меня остановить, и я просто оторву себе голову. Вижу, как Марина поднимается с сиденья, и ее левая гладкая ладонь ложится на мою здоровую щеку, придерживает голову, а вторая аккуратно собирает оставшиеся красные капли ягод. Марина заглаживает мне развороченную щеку, кладет ягоды в карман пальто и тихо спрашивает, почти на ухо: «Что она хочет от нас?» «Денег» — отвечаю ей почти бессмысленно, совсем растеряв значение слова «деньги».

Я так и стою, прислонившись спиной к поручню, загрузив пальцами карманы до отказа. И смотрю, как читать дальше

@темы: Проза

10:32 

Утро

Сам себе отец, сам себе сын, Сам себе святой и себе бог..© Веня Д'ркин
Утро. Странное. После ночи в инете, совсем неживое. Не мое утро.

05:35 — Сижу в чате. Жду ее. Сочиненную наполовину, наполовину виртуальную. Хочу прикоснуться — напрасно.

06:00 — Становится очевидной наша сегодняшняя невстреча. Любимая тихим ангелом сопит под одеялом. Я подхожу и кричу любовь. Сразу много. Она говорит со мной из сна. Я слушаю. Отвечаю. В ее сне покупаю ей мороженое «Митя». Или «Даша». С карамельной начиной.

06:17 — Сворачиваюсь комком под простыней. Сковываю веки. Пытаюсь спать. Не могу. Рукоблудствую. Рисую себе картинку: я — двадцатилетний белокурый гей, соблазняющий профессора педагогики. Засыпаю.

07:15 — Изнеможение будильника. Подымаюсь, не ощущая времени, впихиваю палец в пластмассовой сосок. Будильник затихает. Падаю в постель. Моя Возлюбленная кладет руку мне на живот и смотрит из-под спящих век, словно ребенок-Вий. Засыпаю.

07:32 — Снова будильник. Встаю. Мне холодно, потому что спала очень мало. Любимая в яркой футболке чистит зубы и целуется. У нее синие-синие глаза. Вставать не хочется. Не хочется работать. Я ненавижу работать. Была бы исключительно довольна, если бы деньги росли, как одуванчики.

08:00 — Брожу по квартире. Любимая желает завтрака. Готовлю. Запах еды не равнозначен запаху жизни, но напоминает об утробе. Бегу в уборную. Читаю словарь иностранных слов. Изобретаю шараду из «минарета».

08:30 — Любимая завтракает. Я пью кислую воду из продолговатой банки. Смотрю на нее. Удивляюсь количеству нежности, которое выгоняет в кровь мой незрелый организм. Я все чаще верю, что в еще эмбриональном состоянии, у еня было столько нежности, что мама просто не хотела выпускать меня из себя. Держала… Держала… Как Каа обвивала хвостом-пуповиной. Теперь для мамы у меня нет нежности. Я не люблю свою маму. И нечего тут стыдиться и мифотворствовать.

09:10 — Выхожу на улицу. Со мной какие-то вялые джанки с грязными дредами на куполах. Они просят денег, но денег совсем нет. Они омерзительно пахнут. Я стараюсь втянуть носом глубже, потому что нельзя стесняться людей. Странно. Стесняться нельзя, а стрелять можно. Я ловлю троллейбус. Там полные женщины с влажными подмыхами. Их хочется стрелять.

09:35 — Покупаю алкоголь. Вижу у магазина белого котенка. Трогаю его уши. Появляется грузчик и забирает котенка громадой ладони. Говорит ему: «кис-кис!» Котенок, только что — мой, но уже — его, идет за ним послушно.

09:50 — Начинается самое интересное. Купаюсь в пьянстве. Иду по улице и разглядываю людей. Люди красивы. Возникает мысль об ЛСД. Плавно исчезает. Вижу девушку. Она улыбается. Идет и улыбается. Мне нравится. Девушка улыбается и выглядит дико: розовые носочки, босоножки на ремешках, длинный свитер. Я рассматриваю ее бесстыдно. Она смотрит на меня и шевелит губами. Что-то говорит? Сквозь пелену и онемевшие щеки вглядываюсь. Если и говорит, то не со мной. Девушка прикладывает ладошку к уху. Потом — ко рту. Рядом с ней кто-то есть. Кто то, кого я не вижу. И никто не видит. Она разговаривает с ним. Понимаю, что девушка — безумна. То есть, умна по-своему. И не прячется совсем, не врет, как я. Бац! — смотрит на меня. Белки вырываются из зрачков. Мне становится страшно. Внезапно постигается настоящее — всеобщий тихий страх, временами переходящий в панику. Как в Минске. Страх, еще в пренатальном состоянии, сумевший завоевать будущее. Страх всего — перемен, заразы, сумасшедших, темных лифтов и внезапного разврата. Страх смерти как апологет бытия. Страх пенетрации, ибо невозможно ничего не бояться. Страх сойти с ума. Страх свести с ума. Страх быть как все. Страх быть не как все. Страх быть. Страх исчезнуть. Страх быть и исчезнуть. От страха возбуждаюсь. Прибегаю домой и падаю за клавиатуру.

Доброго Вам утра.

@темы: Проза

10:25 

Pro memoria

Сам себе отец, сам себе сын, Сам себе святой и себе бог..© Веня Д'ркин
Она умела целоваться безмятежно. Так, что казалось — нет ничего кроме. Только она и поцелуй. У меня никогда так не получалось, и потому, отдавая ей свой рот, я с удивлением, каждый раз — с удивлением, впитывала эту безмятежность. Мне же всегда была необходима мысль, после которой все-таки приходило тягучее желание. Ее было бессмысленно ревновать. Она принадлежала только самой себе. И когда встречала меня, уставшую, с работы — тоже. Только себе самой. Наверное, у нее кто-то был: оставлял в прихожей пару шелковых волосков, сминал простыни с правой стороны. Кто то, словно другая я. Только и всего. Утратив ревность, я приобрела способность к перевоплощению. Мне было все равно, чьи плечи она обнимает, ибо это были и мои плечи. В каждой новой ее любовнице неизменно поселялась я. И уже потом, слушая, как она плачет, признаваясь, я отдыхала. Мне особенно нравился виноватый окрас ее голоса. Немного хриплый, будто уже зрелый. А она оправдывалась, совсем не разбираясь в природе. Ей казалось, что нужно «перебеситься».Что еще было в ней? Смерть. Простая, в черном платке, завязанном под подбородком в крупный узел. Приезжая на кладбище, она всегда плакала. Мне, напротив, становилось безудержно смешно, и приходилось зажимать рот рукой, чтоб не хохотать вслух. Она знала об этом и откровенно стыдилась меня. Но ее отношения со смертью позволяли плакать, мои же — нет. «Когда я умру, буду приходить к тебе по ночам!» — почему-то говорила она, намаявшись в оргазме. Мы редко появлялись вместе. Она не любила шумных компаний, я не умела долго сидеть на коленях. Кто знает, что удерживало нас друг подле друга. Возможно, любовь. Я никогда не задумывалась об этом раньше. Да, наверное, любовь. Что иначе? Возвращаясь препоздно, я приносила ей запах утра и шоколад. Может быть, она не любила шоколад вовсе, но всегда принимала его. А потом разглядывала сиреневые отметины на моей шее и всплескивала руками: «Заметно!», принималась запудривать, замазывать, маскировать. Спрашивала из вежливости: «Кто тебя так?», но никогда не дожидалась ответа. Ей тоже казалось, что в каждой моей возлюбленной существует она. Порой так и было. Она жалела меня. И это не унижало. Вот — вторая, после безмятежности, функция, которая полагала ее существование. Мне нравилось класть голову ей в колени и тихо выть от собственных фантазий. Если было особенно страшно, она плакала вместе со мной, завораживая и успокаивая. Ее слезы были коричными на вкус.

После замужества я встречала ее пару раз, не больше. Сначала с тугонабитым животом, потом — с сероглазым ребенком, нетвердо ступающим на тротуар. Она улыбалась мне, заботливо придерживая ребенка за затылок, и спрашивала грудно и ласково: «Ну, как ты?» Мне нравилось думать, что не так давно мы были вместе. Хотелось взять в губы ее грудь и попробовать молока. Узнать, чем она кормит ребенка. Сероглазого. Даже в ребенке-полулюбовнике жила я. Но, вероятно, это были уже мои иллюзии.

Кто-то однажды простонал мне: «Брось ее. Ты заслуживаешь большего.» Тогда в первый раз я убрала руку, оделась, ушла, аккуратно притворив за собой дверь. На следующий день все знали, что «З. спятила», и тусовки отказывали мне в лидерстве. А меж тем, я так ничего и не сделала из-за нее. Не бросила курить, обкусывала ногти, когда нервничала, по-прежнему читала допоздна. Только дралась из-за нее. Да и то потому, что мне нравилось драться. Только поэтому.

Мы обитали в разных мирах и смешивались исключительно по поводу кровной необходимости. Оттого, расставаясь, я не чувствовала ничего, кроме мысли о Вселенной: ни горя, ни пустоты. Иногда — спокойную тоску, которую можно вылечить дюжиной цигар. Потому, что любовь не кончилась, а, может, именно так и заканчивается любовь.

@темы: Проза

10:24 

Incoming message

Сам себе отец, сам себе сын, Сам себе святой и себе бог..© Веня Д'ркин
— Только не ври мне! У тебя все на лице написано…

— Что именно написано у меня на лице?

Тут она поняла, какую опасность сморозила, но отступать было некуда. Она прислонилась виском к косяку и закрыла глаза. Потом вынула спички, раскурила косяк. Стало легче.

— Я спросила, что именно написано у меня на лице?

— Сейчас…, сейчас… Вот, подошла ближе. Стала рассматривать лицо и вдруг отшатнулась.

— Там какое-то имя! Чье-то имя.

— Чье имя?

— Не двигайся, стой на месте, не дрожи. Я прочту.

Ее губы задергались то ли в кириллице, то ли в латинице.

— Что? Это ее имя?

— Нет, это ее прозвище.

— А как же ее зовут.

Когда она услышала ответ, ей стало душно. Она пошла в ванную. Вышла черезминуту в каплях на спине, в полотенце.

— Ну, и кто она? Эта…

— Хм. Я и сама не знаю.

— Не ври мне. Как ты можешь не знать той, чье имя написано у тебя на лице?

— Чем, чем оно написано?

— Чем? — она задумалась — Непонятно. Какие-то бежевые полосочки, черточки, чертики… Она, что, ведьма?

— Да, она ведьма. По ночам, полагаю, она летит на Лысую гору.

— На метле?

— Нет, она летит на скатерти-самобранке, потому, что любит вкусную еду.

— Прекрати издеваться надо мной! Что еще можно было от тебя ждать…?

— Можно было ждать всякого. Ждать, что я не вернусь сегодня, например. Или ждать во имя! Ты когда-нибудь пробовала ждать во имя?

— Во имя чего?

— Просто во имя. Я, например, жду во имя на своем лице.

— И чего ты ждешь во это дурацкое имя?

— Чего-то дурацкого и жду. Чего-то дурацкого на кириллице или латинице.

— Тебе скучно со мной?

— Нет. Мне никогда не бывает скучно. Даже без тебя.

— Почему же ты всегда боишься, что другим будет с тобой скучно?

— Из-за этого имени у меня на лице. Иногда я разговариваю с именем и начисто забываю про других. И им со мной скучно.

— Разговариваешь с именем? И оно отвечает?

— А разве тебе отвечают те, с кем разговариваешь ты?

— Пытаются.

— Это нужно?

— Иначе для чего же разговаривать?

— Не знаю. Не знаю.

— Ты странная. Ты очень странная. Мне страшно быть с тобой.

— Уходи.

— Так ты этого добиваешься?

— Нет, этого добиваешься ты.

— Больше всего на свете я хочу быть с тобой.

— Для чего?

— Хочу родить тебе ребенка. Жить вместе.

— А потом.

— Потом вместе умереть.

— В один день и час?

— В один день и час.

— Как в сказке?

— Как в сказке.

— Но это имя на моем лице, оно навсегда.

— Я умою тебя. Просто умою тебя с мылом, и все пройдет.

Она потащила под воду. Намылила ладонь и провела по лицу. Руку что-то обожгло. Она ойкнула.

— Я знала, что не получится.

— Что?

— Ничего не выйдет. Это останется. Имя так и останется. Ты даже не сможешь спать со мной, потому, что имя будет колоть тебе глаза.

— Я надену очки.

— Хорошо.

Они пошли в спальню и занимались любовью. Им было очень плохо, но они не бросали. Не могли бросить. Каждая боялась обидеть другую. Потом они поднялись и пошли на кухню.

— Хочешь есть?

— Нет. Спасибо.

— Ты никогда не хочешь есть. Что с тобой?

— Просто голод.

— Ну, так положи себе жаркое! Сделай что-нибудь в конце концов.

— Нет. Спасибо. Мне важен просто голод. Так гармоничнее. Вся в голоде.

— Черт с тобой. Как хочешь. Как ты хочешь?

— Больно. Мне больно хотеть, но и не хотеть я не могу.

— Ты — мазохистка.

— Да.

— Мне было хорошо с тобой.

— Не ври.

— Не вру.

— Врешь. Тебе было страшно остановиться.

— Да-да! мне было страшно, потому, что ты все время касалась своего лица.

— Я касалась имени.

— Ты хотела быть с ней?

— Наверное.

— Так будь! Убирайся отсюда. Вот, все твои вещи! Иди!

— Куда?

— К ней.

— Но я не знаю, кто она, где она.

— Ничего, найдешь.

— Как угодно, милая.

— И не называй меня «милая».

— Хорошо. Но как тебя называть?

— По имени.

— Я не помню твоего имени. Сначала ты была возлюбленной, потом — любимой, после — родной. Сейчас стала милой.

— А ты… ты… — ее голос взмыл под потолок и упал на ковер окурком.

— Не кури. Хватит моих тубероз.

— Будешь учить меня?!?. Убирайся.

— Пока?

— Пока. Ненавижу тебя. Ты сломала мне жизнь.

Прямо из подъезда к телефону. Там сухо. Там нет дождя. Это имя на лице не любит дождь. Под дождем оно становится особенно острым, и на лбу показывается кровь. Это трудно утаить от всех.

@темы: Проза

10:22 

Не несчастная, не моя

Сам себе отец, сам себе сын, Сам себе святой и себе бог..© Веня Д'ркин
моя несчастная девочка. теперь все иначе. и каждое слово искажается в самой сути своей. моя несчастная девочка. и не несчастная. и не моя.«она ждала от тебя любви, только любви» — скажет мне назавтра кто-то седовласый и неторопливый. кто-то с гордым именем «друг». я засмеюсь и проведу рукой по его руке. он — друг. ему можно простить всякое. она ждала от меня невозможного. и когда, просыпаясь утром, теплая, керамически-теплая, выбегала на промозглый балкон. и когда бежала по улице наперегонки с листьями. и когда смотрела мне в глаза так, что мягкий ток начинал приятно жечь зрачки. она требовала невозможного: добраться до самого моего основания, до самого корня.

************************************

— что, и эта тоже?

— да. эта тоже. давно. года три назад. знаешь, как это бывает. случайный секс.

— знаю. случайный.

— не бери в голову.

— а с той, в клетчатой рубашке?

— это допрос?

— да

— с той, с клетчатой мы прожили вместе полтора месяца. не сложилось.

— что не сложилось?

— все. это был эксперимент, ошибка.

— будет врать!

— не задавай мне дурацких вопросов.

— тогда мне придется молчать.

— все хорошо, кроха. — я притянула ее к себе и поцеловала. она дернулась, но тут же спешно припала к моим губам. назло себе.

************************************

под потолком — круглая туча дыма. пахнет туберкулезом и еще чем-то. вороватым, хулиганским, запретным. чай в огромных фаянсовых кружках. подобие уюта. она непрестанно курит и смеется. я хочу, чтоб все закончилось, и мы пошли в постель.

— понимаешь, а ведь мне придется красть тебя у них. у них всех. как puzzle. ты любишь складывать мозаику?

— да. да. — киваю головой, перехватываю ее руку, зависшую над пепельницей и целую пальцы. палец за пальцем. — кради меня у всех, у кого хочешь. у меня самой. — глупый бабий бред. набор привычных, незначащих ничего звуков. в живот летит тупая указка возбуждения.

***********************************

она была со всеми. с каждой. с каждой по одному разу. она помнила их имена, цвет их волос. все, что так славно похоронила моя память.у нее не хватало времени на встречи со мной, а я не понимала в чем дело. трудно было что-то вычленить из ее бредового: «ворую тебя. я целыми днями ворую тебя…» мне это даже льстило, казалось: девочка помешалась на мне, просто голову потеряла. в наши короткие пёстрые ночи с ней происходили превращения. она подолгу рассматривала мое лицо, ощупывала глазами каждый уголок, а потом, внезапно, бросалась целовать меня. жадно. судорожно. делала мне больно. извинялась. вскакивала с постели и нагая носилась по квартире, сшибая в темноте вещи.«всюду ты, ты! — шептала, вперившись в потолочную трещину — скоро я сама смогу зачать тебя, выносить и родить. тогда тебе придется жить самой. без меня. без кого бы то ни было. и, может быть, мы еще встретимся.»

************************************

жизнь кажется лысой поляной. вокруг только небо и влажная топь. а мне нравится. я никогда не ревновала ее к другим. не ревную и сейчас. лишь томительно жду, что она вернется. запросто. как к незнакомой. как к соседке. как к забытому письму.

@темы: Проза

10:20 

Жалостливое жало

Сам себе отец, сам себе сын, Сам себе святой и себе бог..© Веня Д'ркин
Когда я мастурбирую, то всегда плачу. Чувствую клейкое, ароматное, хлещущее из меня облегчение слез и судороги. Это похоже на трудное состязание, в котором мне не победить никогда. Это подступает внезапно и неотвязно бродит по телу. Я верчусь, шучу на людях, задыхаюсь словами и смехом, но не выношу, не выдерживаю — чую ванную, пускаю горячую воду, чтоб никто не услышал моего дыхания-тиканья, путаюсь в жестких джинсах, врываюсь в себя, скрипучую, очень сухую и неприветливую. Приходится умолять тело согласиться на ласку. Онанизм не приносит мне никаких удовольствий, кроме обжигающих щеки слез и одиночества. И я плачу, вытирая лицо пропитанными мной ладонями. Не помню, когда я ласкала себя в первый раз. Еще до месячных. Лет в десять? Мои родители прятали от меня книжку о сексе в постельном белье, и я читала ее с влажным упоением. Снимала с себя одежду, вставала на колени, пытаясь повторить все позы и приемы из книги. Уже один вид голой меня будоражил и возбуждал. Я не узнавалась в зеркале и влюблялась в распущенные волосы, в бледную щенячью грудь. Потом прикосновение к себе. Неожиданно открывшаяся рукам власть надо мной. Неожиданно расплескавшееся по пледу прозрачное молоко. Каждое утро, подняв колени и домиком натянув одеяло до горла, пальцы глотали новое тело, сердцебиение; новый, совершенно удивительный, сладкий стыд. Никто не знал, что происходит в моей байковой пещере, я старалась не дышать, заглатывая сердце, сжимая бедрами вспотевшие фаланги. Мне нравились зимние утра — можно было проснуться раньше, не дожидаясь, когда голова отца пробасит побудку в дверную щель, и сотни раз извиваться от тонких неумелых прикосновений. Я поднималась и шла в школу с задымленным лицом, веками в испарине. Заглядывала в глаза прохожим — НАЮТ ли это и они тоже? Мама, уверена, не отшлепала бы меня за это. У нее не хватило бы духа даже заметить. Мама всегда предпочитала не знать. Мама подсовывала журналы о половом воспитании, но это не помогло. То время пестовало внутри фантазии. Через вигвамы скомканных простыней протекали смоляные челки, светлые плечи, сильные ноги, ласковые губы, женские, мужские. Вседвижущее наслаждение прочно обвило корнями крестец. Каждое впечатление, как бы калейдоскопически, быстро, переплавлялось в ветвистую, влажную фантазию. Наверное, я могла бы удобрить огромное поле чернозема своим соком. Случайные взгляды на улице, подсмотренные в кино хитрости проплывали в ночной голове, возвращались обратно. Я была струящейся и кристальной, как ручей. Скользкой в паху. И сейчас я мечтаю сплести из тысячи блестящих волосков маленький кнутик, чтоб загонять пальцы-лиллипуты, залюбить меня. Олле Лукойе, хочу добраться назад, укрыться на своей пятнадцатилетней груди, измучить меня горячими губами, слюной. И уснуть так, как спят только свежие девушки, взорванные собственной случайной рукой, полные грез и влаги. Еще не привыкшие. Укутываю кисти в рукавицы чужих прикосновений — ладошки переливаются разноцветом кожи, бесконечными отпечатками пальцев, которые я ворую с поручней и рукопожатий. Мой онанизм вымученная ласка истощенного рассудка и сбывшихся любовей. Разгребаю ладонями потрескивающие губы, вылепливая из стертого клитора слабый крик, похожий на воробьиный. Это я

@темы: Проза

10:19 

К 8-му Марта

Сам себе отец, сам себе сын, Сам себе святой и себе бог..© Веня Д'ркин
— Дззззинь! — провизжал звонок — Дзинь! Дзинь!

С той стороны двери послышались крадущиеся шаги, потом скважина глазка на миг потемнела, и снова все остановилось. За дверью тихо выдохнули и отошли. Правильнее сказать, «выдохнула» и «отошла». Это моя мама замерла, ожидая, когда я уйду.

Глупый и унизительный трюк, ведь я знаю, что она там. И отец, наверное, тоже дома. Сидит, уткнувшись носом в компьютер. Мне кажется, что он не прочь повидаться со мной, но мама решила — нет. Значит — нет.

Года два назад, до того, как я познакомилась с Н., родители иногда приглашали меня к себе: на день рождения или годовщину свадьбы. Мама готовила ужин, отец надевал галстук. Приходили бабушки, гости. Все садились за стол. Шумели тостами. Было бы, в общем то, сносно, но на третьей рюмке мама начинала плакать и при всех просить меня «образумиться, не позорить их». Потом успокаивалась, опрокидывала стопку «за будущего жениха» и, совсем уже хмельно-весело требовала: «Хоть под первого встречного! Хочу стать бабушкой!, слышишь, доча?!…» Я тихо выбиралась из-за стола и уходила. До следующего дня рождения или годовщины свадьбы.

Нет. Не то, чтоб я вовсе не появлялась в их жизни без повода: звонила раз-два в неделю, покупала маме лекарства, приглашала их к себе, но они все не могли собраться. Наверное, боялись, что у меня вместо дома притон с кучей народа и голыми девками по стенам. А может быть, им просто нехотелось смешивать две разные жизни. Ту, что до сих пор обитает в старой квартире, с маленькой большеглазой мной, уроками фо-но трижды в неделю, бронхиальными хрипами, семейными пикниками. И ту, которая родилась и выросла во мне; только во мне.

Порой я думаю, что эта самостоятельность и есть камень преткновения, а поверь они хоть на миг, что ситуация находится под их непосредственнымконтролем, все бы здорово изменилось. Хотя, притворяться долго я бы не сумела. Мне жаль их. И всегда было жаль. Особенно, маму. Мама не приспособлена к ответственности.

Когда случилась моя первая настоящая влюбленность в одноклассницу Леночку, я стала поздно возвращаться домой и на практике познавать азы нежности, мама собрала семейный совет. Она спросила, как я отношусь к Леночке, а я по дурости и по привычке доверять, ответила, что люблю ее. Папа крякнул и закричал: «Ты хочешь сказать, что ты лесбиянка?» Мерзкое слово, правда? Особенно, если его орать. Я не ответила. Мама взяла с полки словарь иностранных слов, нашла нужное слово и прочла толкование громко, как на уроке. «Противоестественное! Про-ти-во-ес-тест-вен-но-е!» Они много говорили. Я что-то обещала. Мама плакала. Глаза в слезах выглядели оттаявшими и живыми. Папа играл на GameBoy.

С Леночкой мы расстались через три года. Я бросила университет и через обмороки и истерики ушла от родителей. Нет. Вру. Ушла не так просто. Мама выслеживала, где я живу. Кричала под балконом, настораживала соседей. Даже выспрашивала у них, кто живет со мной. Пыталась звонить в милицию, чтоб «навести порядок». Мама скрашивала мое, пост-леночкино одиночество, а потом слегла в больницу. Но не с сердцем, а с геморроем. Смешно. Я позвонила еще раз. Просто так. У меня в кулечке теплое ореховое печенье, которое Н. испекла для моей мамы. Н. все время печет его для мамы и заставляет меня приходить к родителям и торчать у двери. Она думает, что все, в конце концов, наладится, встанет на свои места, а я боюсь ей сказать, что мест никаких и нет. Какие там места? Может, их и вовсе не было.

Н. старше моей мамы на полтора года. Ей сорок четыре. И я люблю ее. Она хотела познакомиться с мамой почти сразу, как узнала меня. Ей казалось, мама все поймет, если ей терпеливо и ласково объяснять. Но мама не стала даже слушать. Швырнула в Н. цветами, обозвала ее «старой сукой», меня — «продажной тварью» и вытолкала нас за дверь. А потом написала Н. на работу кляузу. И мы поссорились совсем. Было муторно и грустно. Тоскливо. В мамин день рождения Н. и я всегда покупали ей подарки. И на Новый год — тоже, и на Пасху. Я приходила, стояла у двери со свертками и цветами. Потом спускалась к соседке тете Гале и просила ее передать все это маме. Не знаю, что случалось с подарками дальше. Надеюсь, тетя Галя оставляла их себе. Всякие духи, бижутерия. Ей бы пошлО.

— Дзинь! Дзинь! — напоследок. Сигнал понимает, как нужно звучать в таких ситуациях, горланит изо всех сил. Я уже не знаю, что случится, если мама когда-нибудь откроет дверь. Возможно, я обрадуюсь. А, может быть, она сядет пить чай с ореховым печеньем. И закашляется. Я скрещу руки и стану смотреть. Смотреть.

@темы: Проза

10:17 

Жиzzель

Сам себе отец, сам себе сын, Сам себе святой и себе бог..© Веня Д'ркин
Яша была толстой всегда. Наверное, с самого рождения. Яша была толстой малышкой, толстой девочкой и, незаметно поборов в себе толстую девушку, стала толстой женщиной. Тридцати лет. Не полненькой, даже не полной, а именно толстой. Об этом Яша всегда помнила. Ее дразнили «жиртрестом» с детсадовских времен, поэтому забыть не было никакой возможности. Яша работала на телевидении в популярной музыкальной программе. Ее часто узнавали на улицах и в метро. Знаменитые певцы и актеры здоровались с Яшей за руку, пили на совместных пати и звонили Яше по ночам, чтоб рассказать о тяготах жизни, поклонницах-сучках и всех-мужиках-козлах. Яша слушала внимательно и никому услышанное не пересказывала. Даже по TV. За это, наверное, Яше так доверяли. Кроме работы у Яши был муж Гарик. Хакер и балагур. Очкастый. Не толстый. С Яшей они всегда ладили. И когда одна половина уходила в загул, вторая оставалась в доме за хозяина: выгуливала таксу с норным именем Нюся, отвечала на телефонные звонки и забирала из прачечной проштампованные, А еще Яша мечтала быть балериной. Такой, как Галина Уланова или Марго Фонтейн. Яше снилось, что она танцует в Гранд Опера с Нуриевым, нечаянно наступает ему на ногу, а он — ничего. Только улыбнется криво и смолчит. Наяву же балерины из Яши не получилось. А получилась телезвезда. В интернете висело уже с десяток страниц, посвященных Яше. Поклонники присылали на студию плюшевых медведей, а поклонницы приглашали в специфические клубы: Яша была коротко стрижена и все «предполагали…» Нет. Не то, чтоб Яша не могла похудеть. Может быть, конечно, и могла, но только никогда не пробовала. Яша очень боялась, что, похудев, сумеет стать балериной, а это по отношению к Яшиной мечте было уже предательством. Если б Яша превратилась в балерину, Руди Нуриев фыркнул бы по-татарски: «кутак!» и закапризничал у края сцены. Яша собирала фотоальбомы и фильмы про балет. И театральные билетики складывала в пухлый синий кляссер с золотым тиснением на обложке. Дома у Яши был рабочий кабинет с компьютером, S-VHS магнитофоном, телеком и балетным станком. Это делало Яшу немного балериной. Всего на чуть-чуть. Несерьезно. Иногда Яша становилась у станка, приседала на плие и тянула мышцы в сладком батмане. Иногда сидела за компьютером и представляла себя Матильдой Кшесинской, запросто болтающей в зимнем саду с нежным императором. Яша даже принимала особую позу, закидывала ногу на ногу. Да! у Яши на антресолях пылилась белая балетная пачка — подарок от круглых артисток «FatShowBallet». Пачка была нестандартного 52-го размера и делала Яшу похожей на обгрызанный стеснительный воланчик. Яша записала в пачке stand-up и закинула ее подальше. Чтоб не святотатствовать. О Яшиных балетных драгоценностях почти никто не знал. Просто в голову не приходило, что грузная Яша может быть балетоманкой. Но иногда, в случайном фойе, случайного театра случайный собеседник небрежно ронял: «Видел Вишневу. Прелесть. Прелесть…» Тогда Яшины щеки вдруг покрывались розовыми пятнышками, она отчетливо прощалась и уходила. Может быть, это было особой ревностью, возникающей, например, тогда, когда училку, в которую ты влюблена, встречает после работы старший сын. Хочется прийти домой, нажраться секонала и фиктивно умереть. Но Яше секонал был категорически противопоказан. Яша была беременна. Подруги дарили чепчики и ползунки. В прихожей валялись упругие упаковки памперсов, которые Яша теперь рекламировала. Нашелся даже крестный отец от шоу-бизнеса, но тут Яшу глодали сомнения и призраки Марио Пьюзо. Правда, врачи не рекомендовали рожать. Но Яше очень хотелось. Она купила просторную колыбельку и решила, что если родится девочка, то назовет ее Анной, а если мальчик-то Вацлавом. Гарик не возражал. Родилась девочка. Здоровая. Три пятьсот. Пятьдесят пять. А Яша не выдержала и умерла. Врачи сказали: «Мы же предупреждали» и покачали колпаками. Гарик помнил, что нужно назвать девочку в честь какой-то балерины. Но какой именно — забыл. Девочку назвали Ульяной. Не думаю, чтоб это как-то отразилось на ее будущем.

@темы: Проза

10:16 

Когда она спит

Сам себе отец, сам себе сын, Сам себе святой и себе бог..© Веня Д'ркин
Когда она спит, я часто перебираю ее волосы. Они легкие и очень подвижные в моих руках. И целую ее глаза. Незаметно ласкаю языком ресницы. Так людей будят птицы — садясь на грудь и перебирая клювом спутанный в веках сон. И еще я касаюсь воздуха над ней. Он теплый, горячий даже, и пахнет совсем по-детски. Я люблю ее. И боюсь. Не сплю ночью, все слушаю — не устала ли она дышать, не поперхнулась ли случайным кошмаром. Так она спит, раскачиваясь в колыбели моих ладоней. И жаль растрачивать ночь, и рассвет серый, как волна. Я люблю ее. Она плачет, ревнует, не упрекает совсем. Просто плачет — темные глаза переполнены горем. Она говорит мне: «Дон Жуан» и вряд ли ошибается. Только каждую ночь мне хочется быть рядом. Плавить темноту дыханием, по-собачьи сторожа ее грезы.

@темы: Проза

10:15 

Жалостные пуськи

Сам себе отец, сам себе сын, Сам себе святой и себе бог..© Веня Д'ркин
Жили себе да поживали две жалобные пуськи. Вполне, между прочим, симпатичные. Пуська Истомина и пуська Никанорова. И у них были розовые носы. Сами пуськи — не розовые, а носы — поди-тка. Все, кому не лень, клеймили пусек «розовыми», и так тех раскочегарили, что пуськи и впрямь стали жить вместе. А потом, незаметно полюбили друг друга. И надо же с пуськами случиться событиям! С неподготовленными к жизни, Сапфо ни разу не знавшими, не buthcиками, а всего-то с крошками-пуськами.

событие под нумером one.

Истомина пуськой была видной: такая синеглазенькая, губастенькая такая, грудастенькая. Статная. Мужики боялись Истомину, а вот Никанорову, напротив, привечали. Иногда даже звонили вечерами. Истомина: «але?», дверь пяточкой притворит и тихо так объясняет мужикам чего-то. А Никанорова ревнует. Губу закусит и сидит сиднем. Никанорова подойдет, за плечи приобнимет, и так тошно на душе становится — хоть вой.

событие под нумером two.

К Истоминой мать из-под Пскова частенько наведывалась. А Никанорова, чтоб не мельтешить, к подругам уходила, таким же пуськам. Мать сидит час, два сидит. Чаевничает. Уж стемнело. Истомина уж и скажет: «Ланна, мол, мамаш, провожу-ка Вас», а мать на пороге: «На вот, возьми пуське твоей, Никаноровой, мясца немного». Истомина газетку-то развернет, а там — одно сало. Так и выкидывала, чтоб Никанорову зря не расстраивать.

событие под нумером three.

Как-то решили Истомина с Никаноровой ребеночком обзавестись. А зачать-то где? Негде зачать-то. Решили усыновить. Понабежало комиссий, все прошерстили. «Нет! — говорят — Как хотите, а что-то у вас не так! Не можем позволить ребенку среди в Содоме энтом пусечном расти!» Хотели на Истомину с Никаноровой в суд подать, да никак не собрались. Тогда Истомина в детприемник прошла работать. Полгода проработала, а потом мальчонка оттуда умыкнула. Чернявенького такого. Никто и не хватился. А малолеток цыганом оказался. Пять лет с ними прожил, а потом сбег в табор. Все письма писал: «Здравствуйте, мамы…»

событие под нумером four.

Истомина больно театр уважала. А Никанорова, наоборот — по хозяйству. Проводит, бывало, Истомину, в оперу, а сама моет, скребет, стирает, блины печет. Истомина — только на порог, а Никанорова-пусенька уже и разогрела, и тарелки на стол: «Вот тебе твой балет!» А тут еще незадача — подарили Никаноровой вибратор. На День Рождения. Как раз тридцатник. Пора. Истомина посмотрела на вибратор и ну хохотать. «Че ржешь-то?» — спрашивают. «На ножку балетную похоже…» — говорит. А Никанорова обиделась и всех музыкантш стала профурсетками называть.

событие под нумером five.


Повезло Никаноровой в лотерею. Решили кровать большую купить и в Америку съездить. Приезжают. В Америке — жара. Сан-Франциско поди ж ты. А Истомина прознала откуда то, что в Америке можно хоть двум девкам, хоть двум мужикам жениться. Ну, они и порешили. Пошли, а там — очередина. Человек сто. Подумали Истомина с Никаноровой: «Мож, они за чем другим стоят?» и в самое начало поперли, а там им американцы лыбятся: «Факайте, мол, на хер отсюдова, пуськи иноверские, в самый конец очереди! Все здесь такие, неча нос задирать!» Истомина с Никаноровой расстроились и домой поехали. Че делать-то? Кому «как все» быть охота?

Вот и все. Конец. А мораль-то какова? Нет морали вовсе. Пуськи и есть пуськи. Хоть с луком, хоть с гарликом, хоть с майонезом, хоть с майораном.

@темы: Проза

10:12 

Жадная до расставания

Сам себе отец, сам себе сын, Сам себе святой и себе бог..© Веня Д'ркин
Когда мы увидимся с тобой? Может быть я буду уже совсем сухой, жухлой старухой с впавшим сухим ртом, бледными глазами? А ты останешься молодой, подвижной, худой. Сверкающей лезвиями лопаток, задыхающейся под чьими-то пальцами. Мы усядемся на задымленной кухне, и я расскажу тебе всю мою жизнь от любви до любви, от ласки до ласки. Наверное, я буду плакать, — благородным старухам позволяется иногда и всплакнуть, а я намереваюсь стать благородной старухой…

Или нет. Не так. Мы встретимся с тобой совершенно случайно. На какой-то узенькой улочке нам будет невозможно разойтись, и, как это обычно случается, мы станем метаться из стороны в сторону, путаясь в бедрах, плечах и ладонях, неловко улыбаться, извиняться, не узнавать, пока твои зрачки не вспорют черные стекла моих очков. Слушай, давай заранее уговоримся не суетиться в этот момент. Просто пойдем в какое-нибудь маленькое кафе, где ты расскажешь мне всю свою жизнь от любви до любви, от ласки до ласки. Наверное, я буду плакать при особенных встречах совсем не возбраняется всплакнуть, а я собираюсь встретиться именно так…

Или нет. Не так. Будет огромный город, огромный танцпол. Тысяча мокрых тел, поцелуи, липкие от жара. Влажные растрепанные волосы. И люди, скачущие по стеклянным стенкам мерцающей мясорубки, сложатся в удивительный узор. Твое, вьющееся в ритм, тело окажется близко к моему и, быть может, узнает его, подчиняясь закону притяжения тел. Мы выйдем на прохладное крыльцо выкурить по сигарете, и ты удивишься, что от моей самокруточки дрожит сладкий, почти карамельный запах…

Или нет. Не так. Я буду шататься по древнему, пьяному от времени, краю света, заваливаясь в бары и клубы, разыскивая себе ночную любовь. Мне понравится вывеска на одном здании неоновая розовая лиса поджарая и злая. Я войду в двери, улыбнусь девчонке у входа, неслышно чмокнув губами, пошлю ей воздушную ласку и пройду в крохотный зал с дорогой мебелью, столиками на одного и пепельницами черного с фиолетовыми прожилками камня на столиках. Я усядусь и закажу бокал белого вина, хотя в такое время уже неприлично пить вино, и уставлюсь на сцену, прямо перед собой. И случайно в мозаике обнаженных тел, сосков, растревоженных вхолостую, разгляжу абрикосовую челку и угловатые плечи, и родинку на спине. А потом ты подойдешь ко мне, и я куплю приватный танец долларов за триста, а может даже ночь с тобой — за семьсот. А утром выкурю трубку, повяжу платок на шею и уйду, засунув баксы под подушку, пока ты будешь спать.

Или нет. Не так. Все еще в Питере, куда я нечаянно приеду с Любимой. В 69, куда я намеренно Ее потащу, мы разминемся у входа в бар. В твоей руке будет жить чья-то узкая ладошка, а у меня на плече разольются Ее волосы. И мы только посмотрим вдогонку друг другу. Не за чем. Я буду смотреть, как в глубине зальчика твои губы погружаются в чужой мне рот, потом официант принесет пачку Vogue от дамы за столиком в самом углу, и я подумаю гнусную, сухую, мертвую мысль как это глупо…

Господи, как я хочу, чтоб тебя любили, что есть силы. Так, как я (ты была права) не умею любить. Или не хочу.

@темы: Проза

10:10 

11:50 am October 18th, 2005

Сам себе отец, сам себе сын, Сам себе святой и себе бог..© Веня Д'ркин
я играю с болью в прятки.
я закутываю в тряпки
свой отрубленный мизинец.
покупаю в магазине
что-то крепкое до рвоты -
тьфу ты ну ты ну ты но ты…
ноты плещутся в бокале,
ноты цепкими руками
гладят днище корабля:
скажешь «пли!» – ответит ля.
замирает фортепьяно
под ладонями-репьями
бледнолицего гарсона
полупьяно-полусонно.
обожги меня аккордом,
накорми меня поп-корном,
будь мне нянькой, мамкой, будь
ты моей хоть кем-нибудь.
дотащив себя до кромки,
я пойду на курсы кройки
и, наверное, шитья.
«в слове мы сто тысяч я» -
мне пора бы научиться
быть не кошкой, а волчицей,
по ночам пугать луну
и любить всегда одну.

бродский нежен, бродский нужен,
бродский, топая по лужам,
бросил мне сквозь теплый дым –
«не стреляйся, погоди,
выпей чаю или виски,
развивая свой английский
в милом баре на петровке.
протопчи четыре тропки
к тем, кто сможет завязать
жгут ли, бинт ли (?), зализать,
если нужно, рану, или
разорвав автомобилем
полотно упругой трассы,
повезти тебя купаться.
даже если будет Стикс,
ты сумеешь дорасти
до бесстрашия пловца.
абрис твоего лица
обрисован будет четче,
правильней. малыш, еще чем
я могу тебе помочь?
не печалься, будет ночь.»

опусти мне веки ниже.
опусти мне веки, ну же.
прочитай красивых книжек
тысячи. вино и ужин
приготовь, снабдив молитвой
из моих тяжелых литер
все его пятнадцать блюд:
«… … … …»

@темы: -2005-, Поэзия

10:09 

05:29 pm October 17th, 2005

Сам себе отец, сам себе сын, Сам себе святой и себе бог..© Веня Д'ркин
стань моим невесомейшим опиатом,
отрави меня медленно и легко,
чтобы каждый нерв мой и каждый атом
пропитался маковым молоком.

мне браслетом запястье взорви, внезапно
дернув правой, накапай себе бокал,
ощути Ее жесткий железный запах,
чешуей отзывающийся в боках

и подбрюшье терзающий, как терзает
жертву волк, обладающий до костей
этой жертвой. выдерживаю экзамен,
гну петлей плетеный упругий стек,

чтобы он был послушен в твоих ладонях.
бей меня, от любви задыхаясь, бей,
становясь с каждым взмахом еще медовей.
я протяжным стоном сгорю в тебе.

поцелуй меня глубже. залей мне в горло
раскаленный сладкий свинец слюны
и коснись нагим языком нагого
моего языка.

@темы: -2005-, Поэзия

10:07 

02:27 pm October 13th, 2005

Фолк
Сам себе отец, сам себе сын, Сам себе святой и себе бог..© Веня Д'ркин
оргазм на ладони языка.

кольцо безупречно живой плоти. кольцо розового цвета. оно могло бы быть женским, но не женское. несомненно мужское. мужское, ибо тон этого розового, чуть темноватый для самки, обладает маскулинной агрессией. мужское даже в названии. кольцо, созданное тонкими чуткими пальцами с аккуратными лунками ногтей. мужскими пальцами.

по белой белоснежной кромке - тесьма кирпично-красного цвета. похожа на браслет. похожа на след от браслета, взрывающий запястье, если кто-то из нас неловко дернет рукой. тесьма с бисеринами, с семенами, с семечками, с семенем сезама.

холодной серебряной вилкой соединяю кольцо с тесьмой, продеваю тесьму в кольцо, размазываю, как кровь по разбитым пощечиной губам, пасту тесьмы по мясу кольца. кольцо становится нежным, расслабляется, поддается и отдается мне. как мальчик мужчине.

плоть бесплотна. плавает, касаясь нёба, разливаясь во рту животным вкусом, вызывая внутри всплеск нежнейшего вожделения. томатная мягкость, даже робость, ошарашивает и успокаивает. кунжут вздрагивает от прикосновения зубов, потрескивает, когда я сжимаю челюсти крепче.
беспомощная соль, едва ощутимая в начале, но очевидная спустя секунду, катается по языку. соль едкая, как слезы сирен, оплакивающих тунца, лепесток которого сейчас тает во мне.

@темы: Проза

10:07 

12:49 pm October 13th, 2005

Сам себе отец, сам себе сын, Сам себе святой и себе бог..© Веня Д'ркин
ты – мой ангел, мясник мой, уставший кромсать
плоть от кости, а кость – от того, что не тронуть
даже скальпелем. бог это сделал бы сам,
если б был чуть отчаянней, жестче. укрой мне
ступни. холодно. холодно. горлом табак,
будто кровь. с легким запахом. вишни? корицы?
«маргариту» приносит братишка тибальд,
белокож, темноглаз. вслух читая по лицам,
сводки метеорологов, верю, что дождь
этой осенью будет особенно сладок.
таю, как сахарок. от ресниц до ладошек
ощущаю себя восхитительно. слабой.

@темы: -2005-, Поэзия

10:06 

07:00 pm October 11th, 2005

Сам себе отец, сам себе сын, Сам себе святой и себе бог..© Веня Д'ркин
бах! выстреливаю в живот себе, как мальчонка,
впервые в жизни увидевший голую женскую спину.
какая там ревность, милая, ну о чем ты?
подобный сок для всякого свежего спила
так свойственен, что, пожалуй, без кровопусканий
обойдусь в этот раз. надо же и взрослеть когда-то (?)
осень ложится оранжевыми брусками
на тротуары москвы, на дома, номера телефонов и даты
встреч, покрывая собой, как дворовую суку кроет
ирландский сеттер с кирпичным отливом шерсти,
каждую крапинку города. ты жалишь меня. но кроме
любви к тебе, милая, я не чувствую ничегошеньки. шесть, и
ты убегаешь с работы, ты торопишься на свидание,
ты влюблена, ты меня запиваешь с жадностью,
ты вычеркиваершь каждую строчку, заметая другими следами
вмятины моих каблуков у порога. лети, пожалуйста…

@темы: Поэзия, -2005-

10:04 

05:43 pm October 3rd, 2005

Сам себе отец, сам себе сын, Сам себе святой и себе бог..© Веня Д'ркин
прозрачное небо. с прожилками облаков.
красивая осень - в вены бы закатала
десяток порций. мой диагноз таков:
«тело совсем себя не оправдывает как тара
души». собери меня в горсточку, милая. я уже
всерьез боюсь, что демонов станет больше;
что тело мое, в котором тесно душе,
не будет мне необходимо, родная; любовь же
как двигатель внутренних органов (здесь читать
«как двигатель внутреннего сгорания») ударит
сначала по сонной, затем рванет по щекам,
на память след от себя оставляя таре.

ты не считаешь стихи мои за детей,
зачатых тобой, но упрямы эти бастарды,
свободные от окончаний (читать – от тел),
упрямы, нахальны, копытами бьют на старте,
уздечку в клочья, сёдла - ко всем чертям!
ты в них не веришь. они для тебя бескровны.
а если плюнуть и, голову очертя,
себя на капли разворошить, на микроны?

и взмыть в прозрачное с жилами облаков,
тончайших до одури, небо, и плыть, как парус,
и пить дождевое пьяное молоко,
порой на землю нежностью проливаясь.

@темы: -2005-, Поэзия

10:03 

02:38 pm September 30th, 2005

Сам себе отец, сам себе сын, Сам себе святой и себе бог..© Веня Д'ркин
как спортсмен на последней стадии умирания
за десятую долю секунды до нужного финиша.
как избушка, боком стоящая на окраине.
как трава под ботинками грубой работы. и видишь ли,
как собака, эти ботинки до блеска, до зазеркальности
языком полирующая, чтоб ублажить хозяина.
как отличник, который у доски заикается,
обалдев от учительницы и от того, что нельзя ему
прикоснуться хотя бы взглядом к ее коленочкам,
под столом лакированным сомкнутым крепко-накрепко.
как наркотик в кармане дилера вместе с мелочью,
жвачкой, пылью, презервативами. как фонарики
у китайского ресторана. как шпоры алые.
как кобыла с шагреневым крупом от пота глянцевым.
как простынка, которую завтрашней ночью стирала я,
убивая следы то ли слез, то ли эякуляции.
как мужчина, сломавший челюсть в борьбе за равенство.
как пощечина, от которой в глазах бессонница.
как машина на старте – только бы чуть заправиться,
а потом – на педаль до конца, обходя бессовестно
все флажки. это – я. перспектива ночного слалома?
что ж, братишка, давай, мой железный, вези меня!
и почти как в кино. и, конечно, родиться заново.
и явиться к тебе
без стихов
без болезней
без имени.

@темы: -2005-, Поэзия

10:00 

09:31 pm September 29th, 2005

Сам себе отец, сам себе сын, Сам себе святой и себе бог..© Веня Д'ркин
выбор – это когда дуло
по дёснам. один на один. в общем,
в любом случае буду дурой,
так путь длиннее. этак короче.

выбор – это когда минус
становится крестиком. в горячке
ночной кричу, обращаясь к миру:
«кто выйдет со мною сыграть в ящик?»

выбор – это когда стопка
(виски или другого жара)
внутрь насквозь. мне не выпить столько,
как бы вас я ни уважала.

выбор – это когда метка
горит на щеке, а слезам тесно
в глазах. и сверху вопрос мэтра:
«ну что, намаялась, поэтесса?»

выбор – это когда шарик
рулеточный мечется, как птица.

приемная бога. карандашами
стучат – небушко мной коптится
зазряяяяя.

@темы: -2005-, Поэзия

10:00 

08:58 pm September 29th, 2005

Сам себе отец, сам себе сын, Сам себе святой и себе бог..© Веня Д'ркин
я заблудилась. моя табличка потеряна.
никто не вспомнит куска моего имени.
лежу под ароматным яблочным деревом,
вдыхаю небо в чахотку. такая идиллия.

я заблудилась. таксисты с глазами жжеными
меня кидают по городу, суицидники.
а дома их ждут кулебяки с детишками, с женами,
следящими, как летят на счетчике циферки.

я заблудилась. мой адрес не дом, не улица,
не крыша, не - даже - заплеванное парадное.
а небо в легких и бесится, и волнуется,
не знает, чем бы еще-то меня порадовать!

и пульсом лупит по веночкам да по веточкам,
и обжигает горло на каждом ласковом.
да, вот еще, пришла сегодня повесточка –
пойду воевать со своим задроченным разумом.

победа будет за мной, полногруда, яростна,
как Делакруа обещал нам на репродукциях -
с руками сильными, этакая доярочка!
а небо в чахотке дуется дуется дуется,

вот-вот взорвется и горлом пойдет, отчаянно
цепляясь за гланды (а, может быть, за миндалины
цепляясь?) впустую – пятнами буро-чайными
хлобысь на белую скатерть ну и так далее…

@темы: -2005-, Поэзия

Яшка Каzанова

главная